Отправить в FacebookОтправить в TwitterОтправить в Vkcom

Nottinghamforest.ru начинает уникальную публикацию. Впервые на русском языке вы сможете прочитать, вероятно, лучшую книгу о Брайане Говарде Клафе: «Только, чур, не целоваться. 20 лет с Брайаном Клафом» за авторством Данкана Хэмилтона.

Мы выражаем сердечную благодарность известному спортивному журналисту и публицисту Алексею Иванову, большому знатоку истории британского футбола за блестящий перевод этого текста. С его предисловия мы и начнем…

 

***

Много лет назад, когда я ещё активно занимался футбольной журналистикой и был обозревателем английского чемпионата, меня посетила мысль написать книгу о Брайане Клафе. Я не думал о публикации, меня привлекала сама идея изложить историю столь выдающейся и непростой личности.

Клаф не был кумиром моего детства и, возможно, я не стану называть его своим кумиром и сейчас. Здесь всё сложнее, но Клаф, как настоящий гений, умел сложные вещи объяснять максимально просто, потому, чтобы точнее донести свою мысль, лучше использовать одно из самых знаменитых его высказываний: «Не хочу сказать, что я лучший в своём деле, но если составить топ-один менеджеров, то я окажусь в этом списке». Для меня Клаф – просто лучший, и это аксиома. Он не самый титулованный тренер, но количество трофеев для меня не имеет значения, в противном случае я болел бы за «Ливерпуль» в восьмидесятых, за МЮ в девяностых-нулевых, за «Ювентус», «Баварию», «Барселону»/«Реал» и так далее. Я люблю аутсайдеров, люблю истории побед вопреки, а не благодаря. Я понимаю масштаб работы, проделанной Биллом Шенкли в «Ливерпуле» или Мэттом Басби в «Манчестер Юнайтед». Но я понимаю и масштабы этих клубов – для них нормально быть на вершине. Для клубов вроде «Дерби» и «Ноттингема» – нет. Клаф поднялся на вершину дважды. С разными командами. Оба раза начиная восхождение из Второго дивизиона.

Наверное, это не нужно объяснять.

Не нужно и объяснять, почему о Клафе невозможно написать сухо и скучно. Его слова, его поступки – яркие и живые, скандальные и курьёзные – способны спасти, был уверен я, даже самый бездарный текст.

Я стал собирать книги и публикации, связанные с Клафом и его карьерой. Это не только биографии и автобиографии. О Клафе писали и пишут в Англии очень много, давно занявшись не только его карьерой в целом, но и отдельными её страницами. Словом, с материалом не могло быть никаких проблем, но в какой-то момент я понял, что писать книгу о Клафе не стану.

Во-первых, в 2011 году Джонатан Уилсон – автор, который мог бы стать по-настоящему сильным, если бы не был столь плодовитым, – выпустил биографию Клафа. Она была написана точь-в-точь по тому принципу, что наметил себе я сам: невероятно подробно, даже дотошно. Не упущена ни одна мелочь, упомянут чуть ли не результат каждого матча. Не стану останавливаться, на мой взгляд, на профессиональных изъянах в работе Уилсона, отмечу лишь самое главное: как справочник, книга неплоха, но в остальном она скучна и затянута. Что-то в этом роде могло получиться, напиши книгу и я, потому что…

Потому что ни мне, ни Уилсону не хватало главного – мы не знали Клафа лично, чтобы претендовать на что-то большее, нежели аккуратное изложение фактов и точное цитирование.

Журналист Данкан Хэмилтон работал с Клафом много лет, и то были самые яркие и бурные годы Брайана в «Ноттингеме». При этом Хэмилтон по-настоящему сильный журналист. Близкое знакомство не мешает ему писать честно, не сглаживая углы, но и не смакуя жареные факты. Он не пытается идеализировать Клафа, но и избегает возможности намеренно шокировать, доставая из тёмных чуланов малоприятные истории. В результате получился эмоциональный и честный портрет очень непростой, но и очень талантливой личности. В результате получилась, на мой взгляд, самая сильная книга о Клафе. Так, как Уилсон, можно написать. Но стоит ли? Так, как Хэмилтон, можно написать только один раз.

Алексей Иванов

 

Только, чур, не целоваться. 20 лет с Брайаном Клафом

 

Пролог

Если бы только футбол мог быть настолько приятным…

 

Никто не объяснил, что значит быть футбольным репортёром так, как сделал это Брайант Стэнли Джонсон, писатель-экспериментатор и поэт, регулярно писавший футбольные репортажи для «The Observer». Его роман «Невезучие», опубликованный в конце 1960-х, представляет собой «книгу в коробке» и является примером модернистской литературы. Он состоит из двадцати семи несвязанных глав, которые, за исключением первой и последней, можно читать в любом порядке. Идея, утверждал Джонсон, состоит в том, чтобы передать произвольный характер мысли.

Джонсон имел мрачный характер, а «Невезучие» – печальное повествование, которое ведётся от лица неназванного рассказчика (фактически это сам Джонсон), который прибывает поездом в неназванный город (так совпало, что это Ноттингем), чтобы написать репортаж о футбольном матче. Он погружается в прошлое. Окружение («Я знаю этот город») поднимает огромные пласты воспоминаний, которые будто волнами омывают его. И поэтому, как бы парадоксально это ни было, серым субботним днём он дрейфует от размышлений о футболе и футбольной журналистике до мыслей о жизни и смерти. В отличие от Билла Шенкли, он приходит к заключению, что жизнь намного важнее, чем может быть футбол.

Выразительными получились именно те части книги, что посвящены футболу. Рассказчик делает репортаж с матча между «Сити» и «Юнайтед» (названия, кажется, выбраны из-за их распространённости) и незаметно развенчивает заблуждения, связанные с бесплатным местом в ложе прессы. Джонсон невыносим и беспощаден, его язык ядовит.

Учитывая количество матчей, что репортёру приходится посещать по ходу сезона (из своего опыта скажу, это что-то между шестьюдесятью и сотней), а также количество слов, написанных о каждом из них, нетрудно, подобно герою Джонсона, настолько разочароваться в профессии, чтобы стать убеждённым и непрошибаемым циником.

Если смотреть со стороны, работа футбольного репортёра, как и многое из того, что происходит внутри газетных редакций, кажется романтичной и привлекательной, заставляя вспомнить старые фильмы о прессе: настырный крутой парень в фетровой шляпе и с балансирующей в уголке рта сигаретой Богарт в «DeadlineUSA» или трудоголик Джек Хокинс, доводящий себя до изнеможения в «Front Page Story». Это мир пишущих машинок, тёмных очков и подтяжек, коктейль-баров и мужиков в длинных плащах с поясом, возбуждённо орущих в чёрные телефонные трубки размером с мегафон машинистке, блондинке с надутыми губками. Каждый день, проведённый среди стука печатных машинок и в густых облаках сигаретного дыма, превращается в водоворот захватывающих и незабываемых событий.

Если бы. Реальность, особенно в провинции, заключается в том, что чаще всего работа газетного репортёра – рутинная повторяющаяся каторга: сезон за сезоном невыносимо унылых матчей, один настолько похожий на другой, что их невозможно отличить, не проверив составы команд и авторов голов по «RothmansFootballYearbook». Я специально стал журналистом, чтобы бесплатно попадать на матчи. Я хотел смотреть спорт и не платить за эту привилегию, а спортивная журналистика казалась достойной альтернативой настоящей работе. Вскоре я стал понимать, что имел в виду Роберт Луис Стивенсон, когда написал, что предвкушение встречи с конечной целью путешествия лучше самой встречи.

Прекрасная игра начинает казаться уродливой и скучной, если смотреть её уставшими и измученными глазами. Она становится ещё хуже, когда в начале марта ловишь себя на том, что повторяешь и без того избитые от частого использования фразы, которые первоначально писал в августе или сентябре. Дальше больше, и спустя какое-то время ты учишься походя фабриковать эмоциональный отклик на что-то, что вообще не вызывает у тебя никак чувств. Это именно то, что так замечательно передал Джонсон в «Невезучих»:

«В начале каждого матча всегда присутствует возбуждение, часто – мимолётная тень возбуждения: это может быть ТОТ САМЫЙ матч, матч, в котором кто-то забьёт больше десяти голов Пейна, в котором Хьюи Галлахер, сидя на газоне, кивком отправит мяч в сетку, в котором случится нечто невероятное, что-то выделяющее его из общего ряда, тот самый матч, который запомнят и о котором будут говорить спустя годы, до самой смерти. Один момент, один матч. Новое начало, не так ли? Но я сразу же предчувствую худшее (…) Я должен быть, как обычно, готов ко всему, в том числе и к разочарованию».

Даже бегло пролистав биографию Джонсона «LikeAFieryElephant», написанную Джонатаном Коу, можно увидеть человека, пребывавшего не только в странных отношениях с жизнью, но и трагически озлобленный на неё. В 1973-м горькая неудовлетворённость, разочарование и, в конце концов, глубокое несчастье привели его к самоубийству. Но всё это не делает мнение Джонсона менее ценным. Какими бы ни были его демоны, стрелы, что он пускал со страниц «Невезучих», всегда ложились рядом, а то и попадали прямо в яблочко. Он знал. Он там был и всё это прочувствовал.

Когда Джонсон покупает футбольную газету, напичканную затасканными фразами вроде «звёздная линия нападения» или «прирождённый бомбардир», он отмечает с облегчением: «Здорово, что мне не нужно писать всю эту сырую умозрительную бессмыслицу. Хватит с меня той чуши, что я пишу и так».

Увидев в репортаже данные о количестве зрителей, он вздыхает: «24 833 бедолаги заплатили хорошие деньги, чтобы увидеть этот отстой», и потом саркастически добавляет: «Ни единого чёртового слова от болельщиков (…) полагаю, запуганных еженедельным созерцанием такого отстоя».

Он жалуется по поводу грязи в ложе прессы, которая «въедается в мои записи» и «тесные сиденья». Он рассуждает о «банде» – прозвище, которое он дал репортёрам бульварной прессы, которых он бичует как «хорошо оплачиваемых позёров (…) вооруженных до зубов цветной печатью и метафорами».

Впрочем, более интересно то, что он пишет о монотонной однообразности еженедельного футбольного репортажа и его ритуальном языке – словах, произведённых механически-депрессивным способом, как будто рабочий конвейера клепает заклёпки. Одним предложением он описывает то, что я часто чувствовал в конце сезона, а иногда и в его середине: «Нахрен мне сдался этот тупой матч».

Джонсону повезло – он работал как фрилансер. Футбольные репортажи были дополнением к его серьёзной работе писателя и поэта. И пускай Джонсон жалуется на свою подработку, как и на помощников редактора, чьи синие карандаши, как ему казалось, оскверняли его текст грубыми росчерками, он продолжал писать футбольные репортажи, потому что в сердце оставался человеком футбола. Каждую субботу он шёл на стадион в надежде, что уж на этот-то раз не будет разочарован.

Как хорошо мне знакомо это чувство. Семнадцать лет я писал о футболе для двух новостных агентств как внештатный автор, сотрудничал с одной национальной газетой и был в штате «NottinghamEveningPost». Кроме одного сезона, когда я писал о «Ноттс Каунти» (что из-за их менеджера Джимми Сиррела было всё равно, что Пятый круг ада Данте), моей специализацией был «Ноттингем Форест».

Пару слов о Сирреле. Он напоминал чуть потрёпанного садового гнома. У него были глаза навыкате, а нос искривлён и сплющен так, словно кто-то приложил его по лицу утюгом. Я обнаружил, что он напрочь лишён шарма и до такой степени не желает идти на контакт, что мне с трудом удавалось выдавить из него хотя бы слово. Однажды, умоляя его помочь мне с материалом, я прибегнул к самому слабому из всех аргументов: «Ну, Джим, болельщики ведь захотят узнать, что происходит». Сиррел, родом из Глазго, рубанул в ответ: «О, нахуй болельщиков».

Утренний телефонный звонок обычно предполагал два направления беседы.

– Доброе утро, Джим. Прекрасный день.

– Раз так считаешь, то и пиши об этом, – следовал ответ.

Или же:

– Доброе утро, Джим. Чудесный день.

– Ага, если только ты не помер, а?

В беседе с Сиррелом нельзя было использовать оборот «если бы». «Угу, – тут же перебивал он, – будь у моей бабки хрен, тогда она не была бы мне бабкой».

Не могу представить, чтобы футбольный репортёр собственноручно задушил бы менеджера команды, о которой он пишет. Однако у меня было немало ситуаций, когда я бы с удовольствием схватил его за шею, крепко стиснул и не отпускал бы до конца. Я стремился сбежать на тот берег реки Трент. Где был Брайан Клаф. Хотя Клаф наводил страх своим буйством, он давал материал – конечно же, если при этом был готов общаться с тобой. И после того единственного сезона работы с «Ноттс Каунти» моё желание исполнилось.

Могу только догадываться, сколько матчей «Ноттингем Форест» я посмотрел. По грубым прикидкам, их было, пожалуй, больше тысячи: первая команда и резерв, временами ещё и юношеская команда, что означало выпачкать на площадке в парке в ещё влажной извёстке лучшую (и обычно единственную) пару обуви. Матчи юношей, обычно игравшиеся перед вошедшей в поговорку собакой и несколькими мающимися от безделья пенсионерами, стали демонстрацией в миниатюре всех странностей Клафа.

Часто я смотрел эти матчи стоя рядом с Клафом. Когда он орал во всю глотку, это было всё равно что на концерте «Iron Maiden» оказаться рядом с колонками. Я чувствовал, как вибрируют мои кости. Некоторые из юных игроков соперника трогательно пугались его вулканического рыка и старались держаться от него на таком расстоянии, что на той части поля, где стоял Клаф, можно было построить небольшой домик. Целые матчи проходили в середине поля. Если случалось худшее и мяч вылетал за бровку, у него была привычка извлекать его из кустов и швырять обратно со страшной силой, пытаясь попасть точно в пах тому несчастному, кого отправляли вбрасывать аут. «Я целил по яйцам, – говорил он мне с озорной ухмылкой. – Это заставит их быть начеку».

С Клафом ничего нельзя было воспринимать как должное. Будто оса, он жалил без разбора. Впрочем, мне было всё равно – он не был Джимми Сиррелом. Я провёл много времени своей жизни с Клафом в его кабинете, автомобилях и автобусах, поездах и самолётах – так много, что, по правде говоря, если суммировать, то наверняка получится полный год, а то и все два. И я считаю, что мне очень повезло. В отличие от Б. С. Джонсона, я увидел немало памятных матчей, матчей, которые остаются с тобой на всю жизнь.