Отправить в FacebookОтправить в TwitterОтправить в Vkcom

После того, как лоск, наведённый Sky, привёл к перерождению игры, все обзавелись своей командой, своими цветами и теперь каждую субботу или воскресенье ищут нужный им результат. Кроме того, каждый вдруг стал экспертом в схеме 4-4-2 и системе игры с последним защитником, стандартных положениях и диагональных рывках в зону «между линиями». Так было не всегда. Учитывая сегодняшнюю одержимость футболом и то, как он проник в общественную и культурную жизни, с трудом можно представить, какой была игра, прежде чем потрясения 1990-х превратили её в модельный спорт.

В 1970-е, когда хулиганство уродовало футбол словно ужасный шрам, он просто не был в моде. Большинство тех, кто никогда не бывал на стадионе, считали его слегка отталкивающим, будто прокисшим. Я знал немало людей, которые искренне верили, что сцена перед типичным субботним матчем имела сходство с меланхоличной картиной Лори «Поход на матч»: мрачные худосочные фанаты в кепках и шарфах, согнувшиеся под пронизывающим ветром, горизонт над стадионом испачкан дымом из заводских труб. Футбол казался им примитивным, доисторическим времяпрепровождением, благоуханием далёкого прошлого, носящего смазанные жиром ботинки со стальными носками. Даже в конце 1980-х, когда трагедии на «Эйзеле», в Брэдфорде и на «Хиллсборо» привели к положительным изменениям и футбол посвежел, по-прежнему было непросто собрать воедино убедительный аргумент в пользу его будущего процветания.

В каждом из этих десятилетий Клаф существенно популяризировал футбол силой своей личности и характера, его быстро запоминали те, кто не имел привычки смотреть матчи. Он был гостем ток-шоу [Майкла] Паркинсона [выходило на британском ТВ в 1971-82, 1987-88, 1998-04 и 2004-07 годах]. Майк Ярвуд [английский комедиант и актёр]изобразил его, скопировав узнаваемый жест указательным пальцем и манеру произносить фразу «А теперь, молодой человек, послушай меня», что очень польстило Клафу. «Настоящая слава – когда газеты Карачи правильно пишут твою фамилию, слава обычная – когда тебя изображает Ярвуд, – как-то сказал он мне. – Ярвуд оказал мне услугу. Он сделал меня популярным. Раскрутил».

Клаф был настолько искушён в саморекламе, что, казалось мне, ему не нужен никто, чтобы бить в барабаны в его честь. Телевидение и пресса обожали его, потому что в его словах было мало скрытого смысла (хотя к мотивам часто вели запутанные лабиринты). Каждое предложение было простым и острым, как копьё. Он не полагался на оговорки вроде «пожалуй», «возможно» или «может быть». Не растворялся в банальностях. Ненавидел скучную учтивость и не возражал, если кто-то считал его ворчливым бунтарём.

Передовица спортивного раздела, рассчитанная преимущественно на широкую аудиторию, была всегда ограничена по объёму. Мои материалы, как правило, по понятным причинам представляли собой вариации на единственную тему: точка зрения Клафа. Он продавал газеты. Я садился за печатную машинку и набивал: «Сегодня Брайан Клаф…», а потом уже излагал суть истории.

Каждый день со страниц «NottinghamEveningPost» Клаф «требовал» или «настаивал», «атаковал» или «жаловался», а то и (гораздо реже) «призывал» либо «обращался» к кому-то. Цитата оправдывала начало первого абзаца с трети полосы. Все остальное было так же просто, как соединить точки в детской книжке-головоломке. Основной принцип заключался в том, чтобы его имя появилось во вступлении, потому что, как говорят в Голливуде, звезда всегда получает крупный план.

Хорошие цитаты – это бриллианты успешной журналистики, и Клаф являл собой самый богатый и глубокий пласт. Он был неисчерпаемой шахтой острот. С гордостью брал на себя обязанности агитатора и провокатора. Его совсем не волновало – ну, по крайней мере, не особенно, – как его будут воспринимать, понравится он или нет, будет ли его точка зрения политически выдержанной, за исключением, само собой, тех случаев, когда это было в его интересах. Это означало, что враги его собирались в батальоны – факт, который Клаф признавал с удовлетворением.

«Это стадо ни черта не смыслящих подонков из Футбольной Ассоциации хочет, чтобы я заткнулся», – как-то сказал он, выглянув из-за своего захламлённого стола и показав мне письмо с тиснённой эмблемой ФА на нём. ФА сделала выговор за высказанное им желание «врезать» одному из его же футболистов. «Давай вместе напишем статью и предложим им валить нахрен – в наиболее милой форме. Ты подберёшь нужные слова… Состряпай её для меня». Он доверял тебе в твоей работе так же, как доверял игрокам в субботу днём. Если ты не оправдывал доверие… Что ж, тогда следовала выволочка.

Грустные последние акты его карьеры черным плащом накрывали истории об эпических запоях, молнией раскалывавшей всё ярости и «откатах». Но чтобы оценить жизнь человека, её нужно рассматривать в полной мере, а не судить по затухающим мерцаниям свечи. Успешные годы Клафа были своего рода густым соусом, они были украшены трофеями и уважением, и не только потому, что его имя было вписано в книги рекордов после выигрыша двух чемпионских званий и двух Кубков чемпионов. Его наследие простирается далеко за пределы умения побеждать.

Когда в 1965-м Клаф стал менеджером «Хартлипула», ему было всего лишь тридцать, а его современники были преимущественно стандартными представителями идеологии сороковых и пятидесятых. Это были в основном люди среднего или примерно среднего возраста, которые придерживались степенного, застёгнутого на все пуговицы подхода к футболу. Клаф был иконоборцем. Очень рано он понял ценность публичности и научился использовать её в своих интересах. У него был самый громкий голос, магнетическая притягательность ярмарочного зазывалы и понимание процессов работы медиа. Он знал, как использовать всё это.

Играя за «Мидлсбро», Клаф умышленно сливал своё недовольство отношением клуба к нему, что давало ему преимущество, когда он намеревался либо потребовать трансфер, либо выбить большую зарплату. В конце концов его продали. Став менеджером вместе с Питером Тейлором, он предвидел, что два тренера, хорошо подходящие друг другу, но имеющие разные способности, могут вместе делать эту работу лучше, чем в одиночку. Он первым реализовал идею короткого отпуска по ходу сезона для команды и проявил себя новатором в том, что касалось управления коллективом и отношения к тренерской работе.

Клаф был ещё и везунчиком. Начало его карьеры менеджера совпало со временем, когда телевидение стало освещать футбол более решительно, в основном под влиянием победы сборной Англии на чемпионате мира 1966 года. Он со временем стал олицетворением периода, когда менеджеры начали появляться в газетных заголовках не реже, а то и чаще, чем футболисты – и он был одной из главных причин, почему культ менеджера развивался именно так. Клаф делал всё, чтобы он, а не игроки и тем более не финансировавший проект председатель правления, являлся осью, вращавшей клуб. Открытое несогласие с кем-то или чем-то, а то и желание идти против течения приковывали к нему внимание. Стратегия поднимать крик по любому поводу и вздымать пыль по делу и без принесла свои плоды. Клаф вскоре стал важнее любой руководимой им команды, а потом и клуба в целом. Авторитет был для него всем, потому что он означал власть.

Менеджером Клаф наслаждался преимуществом своей относительной молодости, что в конце шестидесятых и начале семидесятых помогло ему сделать эту работу гламурной и придать ей почти что блеск кинозвёзд. Когда в 1969-м он вывел «Дерби» в Первый дивизион, ему было тридцать четыре года. Его коллеги в сравнении с ним казались стариками. Джо Мерсеру («Манчестер Сити») было пятьдесят пять, Биллу Шенкли («Ливерпуль») – пятьдесят четыре, Берти Ми («Арсенал») и Джо Харви («Ньюкасл») исполнилось по пятьдесят одному, а Биллу Николсону («Тоттенхэм») и Харри Каттерику («Эвертон») было по пятьдесят. Сорокадвухлетний Дон Риви выглядел на десять лет старше – вероятно, сказывалось давление работы с «Лидсом». Когда восемь лет спустя Клаф вывел «Форест» в Первый дивизион, все эти менеджеры, кроме одного (Риви), ушли на покой.

Клаф не просто символизировал появление нового поколения, он определил его облик. В начале восьмидесятых, после двух побед «Форест» в Кубке чемпионов, мне казалось, что низшие дивизионы изобиловали клонами Клафа. Я встретил одного из них, когда тот прибыл на «Сити Граунд» с видом паломника, стремившегося поклониться святыне. Он был похож на человека, страдающего тяжёлой формы бессонницы, измождённый, с ввалившимися глазами и кожей как воск. Когда я слушал его рассуждения о дисциплине, что якобы одного только кнута достаточно, дабы гарантировать трепетное послушание, я понял, как сильно он хочет быть Клафом, но при этом была очевидна его совершенная неспособность оценить качества почитаемого им человека. Он стал, возможно непроизвольно, копировать некоторые жесты Клафа, его манеру речи и даже некоторые словечки. Я вспомнил старое изречение об единственном Шекспире и множестве Гамлетов.

В некоторых вещах Клаф был ужасно неправ. Его боязнь того, что телевидение в скором времени уничтожит футбол, была очень быстро посрамлена. Его последовательная критика менеджеров сборной Англии был связана с нагноившимися ранами, нанесёнными ему Футбольной Ассоциацией. Никто, был уверен он, не справится с работой в сборной лучше того, чьё лицо он каждое утро видит в зеркале. Часто он несправедливо критиковал футболистов и других менеджеров.

В нём подкупало другое, и это было главной причиной восторгаться им – речь о том, как он освежил представление об игре. Стиль имел значение, и Клаф оказался в числе возвышенных эстетов. Просто победить было недостаточно – он хотел побеждать, играя в красивый футбол. Он хотел, чтобы игроки элегантно передавали друг другу мяч, он предпочитал творческое чутьё грубой силе. Он требовал придерживаться стиля точно так же, как и дисциплины.

Команды, игравшие лонгболами, представлялись Клафу рогатыми дьяволами. Как-то раз он сказал мне: «Любой идиот способен научить группу игроков лупить по мячу как можно сильнее и как можно выше, а потом гнаться за ним. Чуток времени, и я натренирую этому обезьяну, чтобы выступать с нею в цирке. В чём удовольствие видеть такую игру? С таким же успехом можно следить за самолётами в Хитроу – задрать голову, всё время смотреть на небо, пока не будет пора топать домой с затёкшей шеей». Говоря это, его взгляд становился суровым, рука сжималась в кулак и казалось, что он вот-вот зарычит.

Игра, идеализировал Клаф, проста. Он стелил полотенце на полу раздевалки, устанавливал по центру мяч, стремясь создать психологический символ, который запечатлелся бы в мозгу игроков. «Этот мяч – ваш лучший друг, – объяснял он. – Любите его и заботьтесь о нём». Он защищал простоту футбола со страстью телевизионного евангелиста. Эта игра, говорил он, «самая простая из всех на божьем свете – прекрасный газон, мяч, чётко отведённое пространство для матча».

Клаф верил, что всё в этой жизни искусственно усложняется и что большинство тренеров повинно в усложнении футбола, как будто это «что-то вроде ядерной физики, а Эйнштейн написал о нём книгу». На его лице возникало болезненное выражение каждый раз, когда он слышал, как тренеры говорят о «схемах», или он видел стрелочки, нацарапанные мелом на доске. Он с отвращением смотрел на то, как «фигурки передвигали по войлоку». «Получи мяч, – наставлял он. – Отдай его товарищу по команде или попытайся обыграть соперника. Забей гол. Дай людям, которые пришли посмотреть на тебя, почувствовать, что в твоих действиях есть мастерство и стиль».

В 1992 году, незадолго до конца сезона, который окажется для него предпоследним, я возвращался с ним с тренировочного поля. Мы говорили о футболе как о развлечении. «Знаешь, почему так много людей готовы выстоять часы в очереди, чтобы увидеть Мону Лизу? – спросил он и тут же сам ответил. – Потому что это прекрасное произведение искусства. Оно вызывает чувства. Точно так же, как красивая женщина вроде Мэрилин Монро. То же самое люди испытывают, любуясь скульптурой или зданием, даже просто наблюдая за восходом солнца. И если мы, как футбольная команда, хотя бы наполовину столь же прекрасны, что и Мона, Мэрилин или восход солнца, тогда всегда найдётся один-два человека, чтобы каждую субботу приходить на нашу игру – даже под проливным дождём».

Ни одна команда, был уверен Клаф, не может быть эстетически прекрасна, если у неё плохо с дисциплиной или она имеет привычку бессмысленно нарушать правила. Именно поэтому, по его словам, он так «ненавидел» «Лидс» Риви.

В пятницу у него была привычка писать состав на игру под аккомпанемент записи Фрэнка Синатры. «Граммофон» (он никогда не называл его «проигрывателем» или «магнитофоном») стоял на низком застеклённом книжном шкафу. Рисованный портрет Синатры висел на стене. Иногда он подолгу искал свои очки, а потом начинался мучительный процесс написания каждого имени крупными печатными буквами.

«Знаешь, – заметил он однажды, вручив мне состав на игру, – я хотел бы, чтобы все мы играли в футбол так, как пел Синатра… Весь этот богатый звук, и каждое слово – идеально. Насколько великолепно это было бы?» Его лицо загорелось, он принялся подпевать Синатре, всегда опережая его на слово, словно ему важно было доказать, что он знает текст. «I’vegotyou… undermyskin…» Он поднялся из кресла, всё так же напевая, и стал двигаться, представляя, что танцует с женой. Когда песня закончилась, он смеялся, пока слёзы не потекли по его щекам. Упал обратно в кресло, разбросав руки и ноги.

Казалось, что улыбка никогда не сойдёт с его лица. «О, это было бы прекрасно», – сказал он. – Бля, если бы только футбол мог быть настолько приятным…»

 

Продолжение следует...

 

©Provided You Don’t Kiss Me: 20 Years with Brian Clough. Duncan Hamilton. Перевод – Алексей Иванов, специально для nottinghamforest.ru

© Nottinghamforest.ru