Отправить в FacebookОтправить в TwitterОтправить в Vkcom

Первыми словами, сказанными мне Брайаном Клафом, стали: «Так кто ты, мать твою, такой?»

 

Он задал этот вопрос скорее озадачено, а не агрессивно, нарушив холодное молчание зимнего дня. Я сидел в коридоре под его кабинетом: постланный на полу ковёр явно нуждался в чистке, а кремовые стены – в свежей покраске. В области живота возникло тошнотворное предчувствие. Клаф наклонил голову и смотрел на меня словно поверх очков в роговой оправе.

– Я пришёл, – начал я медленно, стараясь не заикаться, – чтобы взять интервью, которое вы мне обещали. Вот письмо.

Из внутреннего кармана я достал сложенный лист и протянул ему, как будто это было приглашение на гербовой бумаге, моя вытянутая рука застыла в воздухе. Клаф был одет в регбийную футболку солнечного цвета. Он прищурился, его лоб слегка наморщился.

– Что за газета? – теперь его вопрос звучал почти как на допросе.

– «NottinghamS-s-s-sport», – выдавил я, предательски заикаясь. Звук «s» вышел с тихим шипением, как из велосипедной шины

– Тогда проходи, – сказал он. Двинувшись в сторону стеклянной двери своего кабинета, он вдруг обернулся ко мне: «Будь ты постарше, я б тебе налил скотч».

Я встал и поправил переднюю часть пиджака, стараясь казаться невозмутимым.

Мне было восемнадцать лет, на мне был мой единственный костюм – светло-серого цвета с такого же цвета жилетом и лацканами шириной с крылья ангела. Тем утром я надел белую рубашку с воротником и галстуком, бережно выбранным на прошлое Рождество в магазине «Burton» [крупный розничный продавец одежды в Великобритании]. Аккуратно подстриг бороду, которую я стал отпускать год назад, чтобы казаться старше. Борода, кажется, смущала его, и он не прекращал пялиться на неё. Не думал ли он, что она фальшивая и просто приклеена к моему подбородку? Должно быть, я был похож на принарядившуюся версию Шэгги из «Scooby-Doo», только ниже ростом.

Я держал большой чёрный портфель, куда накануне вечером сложил новенькую записную книжку в спиральном переплёте («Записная книжка репортёра»), три шариковые ручки (на случай, если две подведут) и напечатанный список вопросов, которые собирался задать. Я составил вопросы ещё за неделю до интервью, сидя за кухонным столом в муниципальном доме родителей и отстукивая на сером «Imperial», что мама купила в рассрочку по каталогу «EmpireStores». Я постоянно делал ошибки, потому вскоре пол был усеян скомканными листами бумаги. Печатал заглавными буквами, чтобы не нужно было нажимать клавишу Shift. Ленту пора было заменить, потому некоторые буквы отпечатывались слабо. В соседней комнате отец, собираясь на ночную смену в угольной шахте, слушал выпуск шестичасовых новостей – они передавали ещё больше поводов для уныния от правительства Каллагана.

 

***

Это было в феврале 1977 года. Конечно, футбол в те времена был не таким: не прилизанным и без яркой обёртки, как и семидесятые в целом. Не было стадионов с одними только сидячими местами, не было корпоративных лож, в которых подают канапе и шабли, а также ловких агентов в крутых костюмах и с квадратными челюстями. «Эй, – воскликнул Клафи годы спустя, когда мы обсуждали, как теперь даже посредственные футболисты всюду таскают за собой агентов словно саквояж, – в мои времена был только агент 007. И он трахал женщин, а не целые футбольные клубы».

Футбол на телевидении был нормирован: в субботу вечером – «MatchoftheDay», в воскресенье в обед – «StarSoccer» или «TheBigMatch». Унылая нулевая ничья часто занимала полчаса эфирного времени. Газеты были тоньше и все чёрно-белые. В них не было специальных врезок со статистической всячиной, не было слухов, цитат и графики, посвящённой тому, что произошло в прошлую субботу, когда, неукоснительно соблюдая традицию, почти все матчи начинались в три часа пополудни, а не были разбросаны на весь длинный уикенд в угоду телевидению. Большинство матчей за пределами Первого дивизиона почти не обозревались, за исключением чернильно-чёрных страниц неисчислимых «Pink ‘Uns», «Green ‘Uns» и «Buffs», выпускавшихся в провинциальных больших и малых городах, а также субботнего выпуска лондонской «EveningNews».

Ни одна национальная газета не связывала потенциал футбола с возможностью продавать свои номера. Спорт был просто буфером, не позволявшим рекламе вываливаться с последней страницы. Во многих газетах отчёты о матчах представляли собой три, иногда четыре нечитаемые полосы сжатого текста: грязноватые блоки из слов, размытые чёрно-белые фотографии и шрифт заголовка, сегодня вышедший из моды так же, как мужская обувь на платформе.

«NottinghamEveningPost», газета, где я со временем оказался, была широкополосной. Красная эмблема в форме городской достопримечательности – ку́пола городского совета – стояла рядом с главным заголовком. Колонка экстренных сообщений была заполнена результатами последних скачек, а летом – крикетных матчей.

В среднем футболист получал в неделю 135 фунтов, обычный рабочий – менее семидесяти. Билет на сидячую трибуну на матче Первого дивизиона стоил 2,2 фунта, а на террасу, окутанную сигаретным дымом, можно было попасть за фунт, а то и дешевле. (Если ты решил стоя смотреть футбол, всегда был риск, что в настолько тесной обстановке, кто-то, стоявший позади тебя, отольёт тебе на штанину своё послеобеденное пиво.) Программка домашнего матча «Форест», как и многих других клубов, стоила 12 пенсов, а реклама на последней странице обычно была занята табачной компанией. «Табак всё ещё имеет значение», – утверждал «JohnPlayer» [табачная компания, основанная в Ноттингеме в 1877 году].

В том сезоне, 1976/77, будущее «Челси» из-за финансовых неурядиц было в тумане. От Большого совета Лондона требовали вмешаться и собрать для них деньги. Сэр Харолд Томпсон был избран новым председателем Футбольной Ассоциации – решение, которое менее чем через полтора года повлияет на Клафа. Томми Дохерти призвал пороть футбольных хулиганов. Менеджер сборной Англии Дон Риви требовал использовать в футболе больше рекламы. Лори Каннингем стал первым темнокожим футболистом, вызванным в сборную Англии – в его случае речь шла о молодёжке. «Арсенал» за 333 тысячи фунтов перевёз в Лондон из Ньюкасла Малколма Макдональда.

В конце сезона «Ливерпуль» завершил изматывающий и в итоге неудачный поход за треблом. Чемпионат и Кубок чемпионов были завоёваны, но в промежутке между этими событиями «Ливерпуль» проиграл финал Кубка Англии (когда к этому турниру ещё было более серьёзное отношение) клубу, который двадцать два года спустя завоюет все три трофея в течение одного сезона. Этот клуб, разумеется, «Манчестер Юнайтед».

Матчи проводились на старых ветхих стадионах, а клубы были уверен, что сервис гостеприимства означает чистый мужской туалет. Террасы были покосившиеся и без крыши. Другие удобства, если удавалось их найти, оказывались ужасающе примитивными. Сам футбол, по современным стандартам, был медленнее и намного более силовым – подкат сзади тогда считался законной формой нанесения тяжких телесных повреждений. Чудо, что тяжёлых травм не было больше.

Но матчи были столь же серьёзны, футболисты оставались частью местной общины поддерживавших их болельщиков, а не отдалялись от них. Я был свидетелем того, как по вечерам четверга и субботы игроки прихлёбывали пиво в тех же пабах и клубах, что и болельщики. Четверг был особенно популярен для пивных возлияний, потому что в пятницу игроков ждала только лёгкая тренировка. Некоторые, особенно те, кто выступал в низших дивизионах, добирались на матчи городским транспортом.

Задолго до того, как паста стала кулинарной основой диеты профессионалов, футболисты перед матчем напихивались жареной картошкой и прожаренным стейком, а потом собирались в обед у телевизора, чтобы посмотреть выпуск «OnTheBall» или «FootballFocus». Менеджеры восседали на тренерской скамье в дублёнках, а на тренировках появлялись в облегающих спортивных костюмах «Umbro». Некоторые всё ещё курили трубки.

Игроки не напоминали рекламные щиты. На их футболках не было ничего, кроме номера и нашитой клубной эмблемы – ни огромного названия спонсора на груди, ни имени на спине, ни логотипа на рукаве. Их жёны обычно работали неполный рабочий день, чтобы поддержать семейный бюджет. Изредка можно было увидеть фотографию чьей-то жены, но не в глянцевом журнале или на страницах воскресных таблоидов, посвящённых селебрити, а в футбольном еженедельнике. На этих ужасно банальных «домашних» фото муж обычно был запечатлён на кухне якобы за мойкой посуды или готовкой, а жена стояла позади него, изображая мебель. Футболист выглядел явно не на своём месте, и было понятно, что без компаса и карты ему ни за что не выбраться с кухни.

Как и рабочие в заводском цеху или в забое, игроки смиренно подчинялись менеджерам. В лучших традициях покорности они называли менеджера «боссом» или «начальником», словно тот руководил строительным участком. Я обращался к Клафу «мистер», как будто он был директором моей общеобразовательной школы.

 

***

В кабинете Клаф усадил меня за свой громадный стол, заваленный горами бумаги. Я бережно поставил свой портфель на пол. В стеклянном книжном шкафу стояли старые тома «RothmansFootballYearbook», история горной промышленности и графический атлас Северо-востока. В углу комнаты лежали пустой вещевой мешок, груда кроссовок и три ракетки для сквоша. Оранжевый футбольный мяч был сразу за дверью у вешалки, куда Клаф повесил тёмный пиджак. Дневной свет проникал через узкую полоску окна, которое было встроено по всей ширине стены у него за спиной и через которое можно было увидеть заднюю часть Главной трибуны.

– Принесу тебе выпить, – сказал он, исчезнув в глубине коридора и вернувшись минуту спустя с двумя бокалами, наполненными апельсиновым соком. Конечно, я не подозревал, что его сок мог быть разбавлен алкоголем. Он закрыл дверь, потом уселся, подобрал мячик, одну из ракеток для сквоша, лежавших поблизости, и тут же принялся набивать мячиком.

– Итак, скажи-ка мне ещё разок. В какой газете ты работаешь, молодой человек?

Я ответил ему, что пишу для «NottinghamSport». Это была еженедельная газета формата А4 (теперь уже давно несуществующая), недорогая и настолько безденежная, что не могла заплатить многим, работавшим на неё. Я объяснил, что работаю безвозмездно, но у меня есть желание стать журналистом. Я добавил, что предыдущие полгода от имени фриланс-агентства я передавал результаты матчей программам «Grandstand» и «WorldofSport» и слушал, как после финального свистка профессиональные журналисты надиктовывали свои отчёты.

– Так ты хочешь стать журналистом? – поинтересовался он, продолжая набивать мячиком, но не стал дожидаться ответа. – Как-то я думал стать журналистом – ну, секунд тридцать думал. Тоже был бы крут. Хотя не умею печатать и пишу с ошибками. А ты пишешь без ошибок?

Я кивнул, соврав: «Да».

Он поймал мячик для сквоша.

– А чем занимается твой отец? Он журналист?

– Он шахтёр, – ответил я.

– Голосует за лейбористов? – оживился он.

– Всегда.

– А что твоя мама?

– Работает неполный рабочий день.

– Есть братья и сёстры?

– Только я.

– Где ты родился?

– В Ньюкасле.

– Любишь какой-нибудь вид спорта, помимо футбола?

– Крикет.

Я не мог понять, куда он клонит. Когда я смогу задать хотя бы вопрос? Мои ладони начали потеть. Я провёл ими по брюкам в районе коленей, надеясь, что он не заметит.

Клаф бросил ракетку и мячик, наклонился вперёд, как будто хотел меня получше рассмотреть. Мячик упал с края стола и поскакал в сторону двери. Он сделал вид, что ему до этого нет дела.

– О, – сказал он, пригрозив пальцем, – наше знакомство очень хорошо начинается… Северо-восток, рабочее происхождение, крикет. Уверен, как только ты вернёшься домой, мама уже накроет ужин. И я уверен, что каждое утро она следит за тем, чтобы твоя обувь всегда была начищена до блеска, а рубашка – выглажена.

Я согласно кивнул, тогда ещё не зная, как сильно повлияла на него его собственная мать, как много общего в нашем с ним происхождении.

«Тогда давай, – сказал он, – задавай вопросы. У тебя двадцать минут, и только что мы потратили две». Клаф откинулся на спинку кресла, забросил ноги на угол стола и засунул руки за голову, словно устраиваясь для сиесты.

Я мельком бросил на него взгляд, опасаясь, как бы он не передумал говорить со мной. Всего через несколько недель ему исполнялся сорок один год, он был бодр и энергичен. Его зачёсанные назад волосы были густыми и здоровыми, худое лицо почти без морщин, дерзкие и живые глаза. Этот знакомый пронзительный гнусавый голос был на октаву-другую выше, чем стал потом – конечно, пропитанный алкоголем.

Я поставил свой сок, повозился внутри портфеля и извлёк толстую новую записную книжку. Взглянув на неё, он произнёс: «Столько я точно не наговорю!»